Рейтинг:  5 / 5

Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активна
 

Волхв БогумилЭта интереснейшая былина по праву привлекала пристальное внимание виднейших исследователей. В.Я. Пропп приводит следующую обобщенную схему былины:

1. Владимир усылает Потыка из Киева с каким-нибудь поручением. В лесу Потык видит белую лебедь, оборачивающуюся девушкой. Он хочет на ней жениться. Она ставит следующее условие: если один из супругов умрет, другой должен быть заживо погребен с умершим. Потык согласен, привозит свою невесту в Киев и женится на ней: условие о погребении скрепляется при заключении брака.

2. Владимир вновь усылает Потыка с поручением. Во время его отсутствия жена умирает. Он об этом узнает, спешно возвращается в Киев и дает себя похоронить вместе с женой. В склепе появляется змей. Потык с ним бьется и получает от него снадобье, при помощи которого оживляет жену.

3. Под Киевом появляется иноземный король и требует выдачи жены Потыка. Потык сражается с его войсками. Пока идет сражение, король сговаривается с его женой и бежит с ней в свое царство. Потык отправляется ее искать и находит ее. Она пробует его опоить, превратить в камень, заточить его в погреб. От этих козней его спасают Илья Муромец и Добрыня. У его жены есть младшая сестра, Настасья, которая помогает спасти Потыка. Потык убивает жену, женится на Настасье и возвращается в Киев.

В реальности, схема не вполне отражает содержание, поскольку варианты былины существенно различаются. Но пока примем за пересказ предложенное. Договор о «соумирании», отражающий реальную практику языческого времени (хотя и по отношению к умершим мужьям, а не женам), вызывает наибольший интерес: «Они клали-то заповедь великую: // «Да которой умрёт – другому живком легци»» (Былины 4, № 111), «Она клала тут заповедь великую, // Да великую заповедь цежолую: // «А которой у нас ноне наперёд помрёт – // А другому ложитьсе живому вместях!»» (Былины 6, № 35). Инициатором выступает всегда Маринка, а значит и нужен договор в первую очередь ей. Он звучит как современные свадебные обещания в любви до гробовой доски, причем и заключается он в ходе свадебного обряда, т.е. является его закономерной частью: «Тут обвенчали их // И привели к присяге такой: // Кто перво умрет, // Второму за ним живому в гроб идти» (КД, С. 118).

Маринка вскоре умирает, причем в обстоятельствах ее похорон сохранилась архаичная деталь языческого времени – тело покойницы везут на санях: «Приказали ему попы соборныя // Тотчас на саня привезти /…/ Поставить тело на паперти» (КД, С. 119). Сани, как и лодка, использовались для перевозки умершего на кладбище, даже если дело происходило летом. На санях увезли тело князя Владимира Отступника, внеся его в них и в церковь на отпевание; на санях же, как и положено по правиласм древнерусских похорон, были перевезены останки князя Глеба. В древнерусских курганах в ряде случаев обнаружены остатки обгорелых саней (Травкин, С. 203).

Погребение киевского князя Владимира Отступника в 1015 г. Миниатюра из «Сказания о Борисе и Глебе». Сильвестровский список XIVв.

Верный своему слову Потык добровольно присоединяется к умершей возлюбленной, спускаясь к ней в могилу. И вот тут былинный сюжет оказывается на развилке – Маринка либо навегда остается в могиле, и на том история по-сути заканчивается, либо она выходит на белый свет и уже после, доказав мужу свою к нему ненависть, гибнет от руки богатыря. На наш взгляд вариант с похищением Маринки и ее изменой является независимым сюжетом в былине, несколько нескладно присоединенный к основному. Более того, другой версией на ту же тему, что и история с окончательной гибелью Маринки в гробу. Б.А. Рыбаков совершенно не случайно разделил былину на две части, пометив их соответственно как «песнь первая» и «песнь вторая». Вторая – похождения Маринки после воскрешения. Этому выводу вроде бы возражает В.Я. Пропп: «Утверждения буржуазных ученых сводятся к тому, что былина о Потыке – случайное, механическое соединение разрозненных частей. /…/ Рассмотрение самой былины покажет нам, что ни одно из этих положений не может быть признано правильным. Сюжет ее не восходит ни к религиозным легендам, ни к сказкам, ни к житиям: он восходит к древнейшим формам догосударственного героического эпоса. Он слагается не из разрозненных, случайно сцепленных частей, а составляет одно целое, четко распадающееся на органически связанные между собой звенья» (Пропп 1999, С. 113). Однако дальше ученый противоречит сам себе, охотно признавая очевидное – смерть жены Потыка в гробу имеет все основания считаться основной сюжетной линией и концом истории: «Обычно в склепе появляется змей, и Потык его убивает. Такое развитие является несколько неожиданным, и мы не можем признать его исконным. Из всего предыдущего видно, что Авдотья – великая колдунья. Мы должны были бы ожидать, что она будет продолжать свои козни и за могилой, куда она увлекает мужа. Если бы оказалось, что змея – сама Авдотья Лиходеевна, мы должны были бы признать такое развитие исконным. Такие случаи действительно есть, и они прекрасно выражают смысл былины. Марья превращается в змею и пытается пожрать Потыка. У Рябинина Потык берет с собой клещи и прутья и истязает ее. Змея вновь превращается в Марью, после чего она клянется ничего больше против него не предпринимать, хотя потом свою клятву нарушает. Такие случаи отнюдь не единичны, хотя они встречаются не очень часто. /…/ Данную форму мы должны признать художественно наиболее удачной, соответствующей всему ходу развития и облику героини, и она действительно имеется у таких прославленных певцов, как Рябинин или Крюкова. Эта форма также и самая архаическая» (Пропп 1999, С. 122-123), «В тех случаях, когда Марья сама обращается в змею, она этим полностью себя изобличает (беломорская традиция). В таких случаях никакого оживления нет. Потык прозревает и приканчивает свою жену. Он тут же в могиле рубит ее на мелкие кусочки. Такое окончание вытекает из всего предыдущего и вскрывает его внутренний смысл. Герой побеждает соблазн, идущий от нечистого существа неизвестного роду-племени. Марья лебедь белая обернулась поганой еретицей, и Потык ее уничтожает, как врага человеческого рода. Он освобождается от ее чар и вновь становится героем, русским могучим богатырем. На этом песня могла бы закончиться. Она в таком виде совершенно закончена и внешне и внутренне. Герой избавился от колдовских чар своей жены, он стряхнул с себя позорное наваждение, он вновь стал человеком и богатырем, а враг его, воплощающий собой колдовское, нечистое начало, полностью посрамлен и уничтожен» (Пропп 1999, С. 123).

Именно здесь ставится точка в мифе – врагом оказывается змея-Маринка: «Овернулась Марьюшка лютой змеёй, стала Потыка огнём жець» (Марков, № 259), «Втипор скакала Марфушка, лебедь белая, // Ише зацела душить-то Потыка сына Иванова» (Марков, № 100), «А от той же гробници да всё от Марьиной // А [не] люта змея пользёт-извиваицсэ: // Она хоцёт Михайла да всё ожарити» (Былины 4, № 112). Воскрешение Маринки может обходиться без непременного превращения в змею, но согласно канонам жанра ужасов: «Забрецяла полоса-та всё железная; // Заскрыпела тут зубами всё Овдотья Лиходеёвна» (Марков, № 8). Именно в могиле Потык ее и убивает, не раньше, не позднее: «А в ти поры Овдотья в гроби шшвелиласе, // А как лютою змеёю овернуласе. // А как тут Михайлушко да испугался жа; // А скакал он скоро на резвы ноги, // Выхватил он свою саблю вострую, // А отсек змеи буйну голову» (Марков, № 74). Помимо этого она напускает на мужа полчища пресмыкающихся, которых, как и колдунью-«еретицу», герой измельчает на куски:«Напустила тут Овдотья Лиходеёвна // Волшесьтвом она своим да зьмей-то лютыих; // Загрызьли-то у Потыка Михайла у Ивановича, // Ай хотят они отрысьть да ручки белыя. /…/ Он присек ей, прирубил взял на мелки части» (Марков, № 8). Из могилы, являющейся входом в царство мертвых, возвращается один лишь Потык. «На этом песня могла бы закончиться», пишет В.Я. Пропп, и наверняка заканчивалась, добавим мы.

Сказители, любящие объединять в одно развернутое эпическое полотно сюжеты с общими героями, постарались и тут, спаяв две былины (два мифа) вместе. Для этого потребовалось объяснить, каким образом произошло оживление Маринки, и вот наличие множества способов этого, совершенно при этом не мотивированных, указывает на приходящуюся на это место былины спайку: «Продолжение возможно, конечно, только в тех версиях, в которых Марья не убивается» (Пропп 1999, С. 123). Откуда-то появившаяся змея пытается сожрать героя и труп его жены, но отступает и помогает ему оживить Маринку – дает живой воды (Тихонравов-Миллер, С. 30), или же он побеждает земю и оживляет ее змеиным ядом (Былины 2, № 260), наконец, совсем как в сказке, оживляет Маринку благодарная Потыку змея (Былины 4, № 113). Все это версии неуклюжие, напрочь игнорирующие тот факт, что Маринка по какой-то ей лишь известной надобности заманивает Потыка с собой в могилу, выдумав доселе неслыханный вариант «брачного контракта» и то, что змеей оборачивается она сама. Промежуточный вариант сохраняет момент превращения покойницы в змею, но змея молит героя о пощаде не для того, чтобы помочь оживить покойницу, а просто испугавшись за свою жизнь – и простив ее, Потык выходит с ней наружу: «Тут змолиласе змея да змея лютая: // «Уш ты ой Потыки Михайло да сын Ивановиць! // Ты прости меня бабу да фсё глупую» (Григорьев, № 374), «И ко тоему гробу приплывает змея подземельная. // Тут Михайла Потык сын Иванович // Берет клещи он железные, // Прихватил тую змею подземельную, // И бил ю прутьями медныма, // И бил ю прутьямы железныма. // И обвернулась она Марьей Белой Лебедью, // И давала заповедь великую // Не делать впредь никаковых пакостей» (Рыбников 1909, № 12). Фраза про пакости звучит совершенно посторонней, избиение взято из версии с умерщвлением змеи, а упоминание великой заповеди – ненужный дубликат «брачного контракта» колдуньи и богатыря: «Положим мы с тобой заповедь тяжелую, не леккую: // Который мы с тобой наперед помрем, // Другому лекчи живому во гроб» (Былины 2, № 260). О пощаде молит что змея-Маринка, что просто змея, напавшая на богатыря – этот момент совпадает практически дословно. Так же любопытен вариант, где Маринка воскресает, и Потык даже выводит ее на белый свет, но тут же ее и кончает, повинуясь приказу более старшего товарища: «Роскрывал-де Добрыня с гробници да дубову доску, // Выпущал он, Добрыня, да из гробници вон! // Выходили они дак тут на белой свет. // Да заставил Добрыня тут-то Потыку Ивановичу // Да срубить у ее да буйну голову – // [У] той же Марьюшки Копейщин[ы]. // Тому слову тут Потык да не ослышилсэ: // Да махнул он своей да саблей востроей – // Да срубил тут у Марьи да буйну голову! // Да тода бы положили в гробницу да ей в дубовую, // Хоронили тут Марьюшку во один конець. // Тут-то про Марью да нонь славы поют» (Былины 4, № 113). Подтолкнуть сказителей к самой мысли о таком решении проблемы мог сказочный сюжет (СУС 612), где мужчина оживляет умершую жену, которая вскоре изменяет ему – как раз случай Маринки. Варианты сказки на этот сюжет дают хорошо опознаваемые детали: муж посещает захороненую жену: «Потом он нанял копчов, землю копать с своего здания, чтобы с своего здания выкопать на еёную могилу по подземелью ход. Ну, вот и он стал ходить все на ейную грудь ложился и все плакал» (Чернышев 2004, № 19), у них есть уговор и потому муж ложится в могилу: блр. «А кыли мы так уговорилиси: як ина умрець, я полезу живый, а як умру, ина полезець!» (Романов 3, № 88), он оживляет покойницу: «Ах ты, моя милая, я так рад, что ты очнулась – ведь ты была совсем померши» (Смирнов, № 78), причем узнает способ воскрешения, подсмотрев за змеей, которая в гробу у его жены оживляет своих мертворожденных змеенышей: блр. «Тогды дзед у гэтый змяи ухвацив гэту травинку, и пымазав бабу. Баба и ожила» (Романов 3, № 88). Нужны ли еще доказательства?

Как бы то ни было «песнь вторая» рассказывает о не менее любопытных вещах – Маринку похищает некий антагонист, поганый татарин, царь Евсей Евсеевич или Вахрамей Вахрамеевич. Ничего не говорящие имена… Речь, на деле, разумеется, вовсе не о татарине, и имена проясняются, если взглянуть на другие записи былины о Потыке: «А прилетел-де Ковшей, Ковшей Ковшеевиць // Да увёз у тибя нонице молоду жону!» (Былины 6, № 35), он же, как выясняется далее Издолишшо Поганое. Еще более очевидно в варианте Кошшей Кошшеевиць (Былины 6, № 26). Имя Кощея превосходным образом показывает, что мы имеем дело с мифом, и искать в тексте былины следы каких-то реальных историкокультурных процессов, скорее всего занятие ошибочное: «Пропп был очень далек от каких бы то ни было исторических или мифологических сопоставлений: он все время стремился ограничить смысл былины (о Потыке, – Б.М.)идущим из первобытности сюжетом добывания жены и его трансформацией в условиях государственности» (ЯДР, С. 400).

Маринка не против похищения, и когда муж является ей на выручку, со спокойным сердцем предает его или даже сама прилагает руку к попытке уничтожения Потыка. Однако богатырю удается спастись при помощи другой женщины, которая впоследствии и станет его женой. Обидчика он убивает легко, а вот над телом неверной жены «работает» долго, расчленяя его на куски и сопровождая каждый аргументацией: «Да ссек-то он у их да буйны головы, // Да отсек-то у ей нос ведь с губами: // «Человала ты тотарына поганого!» // Да отсек-то у ей да руку правую: // «Обнимала ты тотарына поганого! // Да россек-то он их на мелки речики, // Да россеял-розвеял да по цисту полю // На потарзаньё их да птицькам-пташицям, // На пограеньё их да черным воронам» (Былины 4, № 111), «О-й как отсек у Марьюшки руку правую: // «Мне не нать, не нать бы рука правая – // А-й обумалась с царём она с Кошшеишшом!»» (Былины 6, № 36). Изредка у былины трагический финал – богатырь, задавленный грузом понятия о чести, кончает жизнь самоубийством:«Ишша будут миня дразнить: «Здорово жонился жа, // И здорово женилса – да всё-де не с ким спать!»» // Ах, ишша становил он копьё во матушку сыру землю – // Да скоцил он тут, Потык, на восто копьё! // Тут же где Потыку славу поют»(Былины 6, № 37; еще пример – Григорьев, № 262). Марена-Маринка все же добралась до Потыка…

О том, что отрицательная героиня былины имеет отношение к Богине Смерти впервые заговорил Б.А. Рыбаков: «По другим вариантам, распространенным в Беломорье, в змею превращается сама Марья-колдунья, и Михайло рубит Марью на мелкие кусочки, как раздирают на части чучело Морены во время весеннего обряда, символизирующего конец мертвящей зимы и начало весеннего расцвета» (ЯДР, С. 401), «Два варианта развязки событий в этой части былины на первый взгляд диаметрально противоположны: в одном случае Марью-змею богатырь разрубает на части, а в другом она воскресает под звон пасхальных колоколов. И все же оба варианта восходят к одному древнему мифу о Персефоне-Морене. Беломорский вариант, более языческий, чем другие, описывает первый этап перехода от смерти к жизни, от зимы к весне – этап конца пребывания Морены в подземном царстве (зимняя треть года); Морена-Марья как представительница мертвящего могильного начала уничтожается во имя жизни» (ЯДР, С. 402). Однако и у В.Я. Проппа мелькали сходные мысли, ибо описал он Маринку более чем сообразно Марене: «Марья лебедь белая всегда умирает первая и увлекает Потыка за собой в могилу, подобно тому, как русалки увлекают людей в воду. Ее смерть, однако, оказывается мнимой. Неоднократно она в былинах прямо названа бессмертной, как бессмертным в сказке именуется Кощей. Она не боится смерти, потому что она живой мертвец, она выходец из царства смерти и туда же тянет Потыка /…/ Она, выходец из царства смерти и мрака, сама является из этого мира, чтобы предложить себя герою в жены и тем увлечь его в царство смерти» (Пропп 1999, С. 118), «его (Проппа, – Б.М.) слова о представительнице царства смерти хорошо вписываются в изложенную выше схему древнего мифа о Морене-Персефоне, одну треть года (превращенную в устах сказителей в «три года») проводящей именно в этом подземном царстве» (ЯДР, С. 400).

По-сути, Б.А. Рыбаков уже все сказал, реконструкция мифа о Марене в общих чертах им произведена, нам остается разве что добавить некоторые детали. И Пропп и Рыбаков прошли мимо одной странной фразы (либо не сочли ее важной), прозвучавшей в билине о Потыке и Маринке: «Овернулась Марьюшка Ягой-бабой, // Стала звать Потыка ф прокляту Литву», и далее это тождество подтверждается: «молода жона да Марья Юрьёвна /…/ пошла ф кузьницю ковать цётыре гвоздя поларшинные /…/ Как несёт баба Яга гвоздь аршинны» (Марков, № 259), плюс: «Идёт-то зьмея лютая с полуаршинныма гвозьдями ис кузьници» (Марков, № 281). С нашей точки зрения это является сильным аргументом в пользу того, что Маринка Лиходеевна тождественна Марене (вспомним и то, что Маринка, как и Яга, превращает героя в камень) – все остальные, как то указания на ее змеиную природу, колдовские умения, мотив смерти и казнь изменницы путем расчленения, являются лишь косвенными аргументами. Б.А. Рыбаков попытался в русле предложенной им реконструкции истолковать и «вторую песнь»: «Вариант с оживлением Марьи (на предстоящие две трети года, на весну и лето) отражает второй этап весенних празднеств – встречу весны, Лады, радость воскресения природы» (ЯДР, С. 402), что представляется несколько опрометчивым. С нашей точки зрения речь должна идти о какой-то самостоятельной версии мифа о конфликте Марены-Маринки и где мотив оживления, скорее, надуманный элемент, должный объединить два предания. Упор сделан не на исчезновении в мире мертвых Бога Весны (которого вызволяет Жива, его (будущая) супруга), а на похищении самой Марены Владыкой загробного мира Кощеем. Пока она пребывает там на земле царит зима…

Впрочем, не стоит исключать версию с воскрешением – возможно это и был момент инициации Марены через смерть – первая умершая воскресла, чтобы стать Богиней Смерти: «Ише прозвали: «Марья Безсмёртна же» (Былины 4, № 111),«А прошла товда слава да всё великая: // А що Бесмёртна есь Марья да королевисьня» (Былины 4, № 112), «Прошла такова слава великая // По всем землям и по всем ордам; // Такова-то есть во городе во Киеве // Душечка Марья, Лебедь Белая, бессмертная» – по объяснению сказителя: «другая смерть человеку не бывает» (Рыбников 1910, № 196). Маринка с городостью носит это прозвание: «Я – Бесмёртная Марья да королевичьня!» (Григорьев, № 374), намертво связывающее ее с образом Кощея Бессмертного, ее второго супруга и указывающее на сверхчеловесческий статус – Богиня Смерти действительно не может умереть.

Сама преждевременная смерть Маринки обычно никак былинами не объясняется – Потык возвращается из похода и узнает, что она уже умерла. Но есть любопытные вариации на тему. Из одной мы узнаем, что кончина жены богатыря была насильственной: «Опоили ее бояра толстобрюхие» (Былины 2, № 260). Такое решение в принципе вписывается в реконструкцию с воскрешением (смертью-инициацией). Героиня истории демонизируется опосредственно, не по причине личной склонности, а став неупокоенным духом мщения, заложным покойником, ибо ее жизненный срок был не исчерпан до конца, тело же похоронили без должных предосторожностей. Другой вариант видит изначальное зло в самой Маринке, для которой былины обычно авансом не жалеют недобрых слов: «Марья Подоленка дочь Лиходеевна. // Она была, курва, лукавая» (Рыбников 1910, № 166). Она, заключая с Потыком «тяжелую заповедь» о том, что оставшийся в живых должен будет лечь в могилу с мертвым, попросту проговаривается о том, что знает наперед, как это будет выглядеть, кто из супругов должен подвергнется такому испытанию: «А которой из нас да наперед помрёт, // А тому живому повалитьсе со мной во гроб» (Марков, № 74). Будучи могущественной колдуньей (она превращает Потыка в камень, разную живность) ей вполне открыто такое знание, так что она сознательно устраивает богатырю ловушку, принуждая дать ей опрометчивое согласие.

«Отчества», которыми Маринку наделяют, являются типичными «говорящими фамилиями», сразу дающими понять негативный характер былинного персонажа: Авдотья Ле(и)ховидьевна (КД, С. 117), Овдотья Лиходеёвна (Марков, № 8), Марья Лиходеевна (Рыбников 1910, № 166). Все это вполне подобает Темной Богине – жене Кощея, лютой на расправу ведьме. И как раз вариант, где она самостоятельно, без помощи Кощея-Вахрамея, пытается истребить мужа, представляется весьма важным для реконструкции стоящего за былиной мифа о Богине Смерти и ее муже. «Хватила тут Марья, Лебедь Белая, // Тащила Михайлу во глубок погреб, // Прибила Михайлу тут на стену; // Не хватило гвоздя ему сердечнаго. // Побежала она в торг на ярмонку, // Покупать гвоздя сердечнаго. // А тоя ж Настасья королевична // Прибежала смотреть на богатыря: // Богатырь ей тут пондравился. // Положил он заповедь великую, // Что отрубить-то Марьи буйну голову, // А взять замуж Настасью королевичну» (Рыбников 1909, № 28). Мы уже видели этот момент, хотя и в несколько другом изложении – героя сказки держит у себя в заключении (словац. «on tam bol prikovaný» – Wollman 1, № 66) Баба Яга, а из плена спасает молодая жена. При описание сюжетов, посвященной Яге, собственно, и приводится наша реконструкция мифа.

«Простота» героя былины, вроде бы ничем не дающего основания считать его отражением древнего Божества, на самом деле кажущая. Во-первых, и Богам, как мы может это видеть из мифологий других народов мира, свойственно, не смотря на их всеведание, попадать впросак. Марене, властительнице морока и покровительнице черного колдовства, ничего не стоит зачаровать одного из Богов – у него нет против этого защиты, равно как нет и ни у кого на свете (разве что у Бога-Трикстера): польские крестьяне холеру не лечат, поскольку «против нее никаких лекарств нет» (Uram-Podtatranský, s.155), чеш. «Proti Mořeně není kořene» – «Против Марены нет кореньев (по сути, лекарств)» (Grohmann2010, № 27). Во-вторых, поведение Потыка, из глуби земной подающего голос о спасении его, описывается в былине так, как пристало персонажу скорее мифологическому: «Заревел-то тут Михайлушко да по-звериному, // Зашипел-то Михайлушко да по-змеиному, // Засвисте[л]-то Михайлушко по-соловьиному» (Былины 4, № 111). Богатыри так себя не ведут, но подобное многоголосие, близкое по сути к представлению о способности менять облик, как видим, обнаруживает Потык, чье имя Б.А. Рыбаков предлагает толковать, как «Птица». В-третьих, Потык может выступать одним из знаменитой троицы богатырей, заменяя Добрыню (Тихонравов-Миллер, С. 32), т.е. героико-мифологический статус его необычайно велик. Четвертое, он побеждает и Кощея, которого уместно считать славянским Божеством загробного царства, и Маринку, за которой стоит образ Богини Смерти.

В-пятых, Потык берет с собой в могилу именно те снасти, что могут одолеть ему такого монстра, в которого превратилась его безвременно погибшая супруга: «Тогда Потык сын Михайлович // Походит к кузнецу, ко мастеру // Сковать себе три прутика – // Железной, менной и оловянной, // Сковать тиски железныя» (Былины 2, № 260). Примитивное, но действенное оружие героя, черта архаичная, сохранившаяся не только в былинах. Его основное достоинство – гибкость, позволяющее истязать противника сколь угодно долго: «Менной прут Потык весь повыломал, // Ушинки за кожу змеи повысовал. // Ухватил прут оловянной – // Оловянный прут гнется, не ломится. // Возмолилася змея лютая // Словом ласковым и покорныим» (Былины 2, № 260), «Зажимал-де Михайло змею да в клёщи в медные, // А бьёт-де, секёт ей да прутом медныем – // Ише медны-ти клёщи гнуцсе, не роскоцяцьсе, // Ише медн-от-де прут гнецсэ, да не ломицсэ»(Былины 4, № 112). В сказках теми же прутьями удается окоротить живность, которую герою велят раздобыть (трудные задачи): «Кот-баюн прыг ему на голову, один колпак разбил и другой разбил, взялся было за третий – тут добрый молодец ухватил его клещами, сволок наземь и давай сечь прутьями; наперво сек железным прутом, изломал железный – принялся угощать медным, изломал медный – пустил в дело оловянный; этот гнется, не ломится, вкруг хребта увивается»(Аф, № 215), «Возьми с собой три прута медных, три прута железных и три оловянных; станет за мною кобылица по горам, по долам гоняться, приустанет и упадет наземь; в то время не плошай, садись на нее и бей промеж ушей всеми девятью прутьями, пока на мелкие части изломаются: разве тогда покоришь ты кобылицу златогривую» (Аф, № 182). Со сказкой сближает былину и вариант, когда Потыку приходится три ночи подряд выдерживать атаки восстающей из гроба жены-упыря: «Потухала зоря-та да как вецерьня же – // Да соскакивали с гробници обруци железны же, // Выставала тут Марья-королевисьня. // Да на ту пору Михайлушко ухватцив был: // Он светил-то свещи да воскуяровы, // О[н] брал шемьци-ти да всё калёны же, // Ей захватывал в шемьци-ти да всё калёны же, // Он сек-то ей прутьём-то железным же, // Он сек-то — обломал всё до рук прутьё! // Уж стала зоря-та ведь как утрянна – // Ишша пала тут Марья да во гробницу же, // Тут наскакивали обруци железны же» (Былины 4, № 111). В сказке (СУС 307) герой нанимается три ночи провести возле гроба с умершей царевной и выдержав весь обрушивающийся на него кошмар, вызволяет покойницу из смертного плена: «Как только пробило двенадцать часов – подымается крышка с гроба, встает царевна и подходит прямо к черте: «Я тебя съем!» – грозит, рвется вперед, кричит на разные голоса, и по-собачьи и по-кошачьи» (Аф, № 364). Возможно, этот сюжет (вкупе с СУС 612) по причине формального сходства (живой мужчина рядом с мертвой женщиной) оказал воздействие на появление в былине смычки двух разных текстов, подсказав сказителям, как можно вновь «ввести в оборот» умершую было Маринку.

При состязании в могиле противной стороне (змее или ожившей Маринке) не остается ничего другого, как подчиниться. Но если в сказках герой следует чужому совету, то в былине ничего подобного не наблюдается, более того Потык может выковать эти пруться самостоятельно. «Тут пошол же Михайло да в нову кузьницю; // А сковал где Михайло двои клёщи железные, // А третьи-ти клёщи да купил медные» (Былины 4, № 112). Т.о. можно говорить о знании будущего, присущего и мужу Маринки-Марены. А это уже другой статус… Помимо этого на статус героя былины, равно как и на ее мифологический характер, указывают его помощники. К примеру, добрый совет не жениться на Маринке дает герою ни много ни мало сам Илья Муромец и он же откапывает богатыря, услышав его заполошный крик в могиле (Марков, № 74). Когда Маринка обратила Потыка в камень, его выручает при помощи своей необычайной силы опять же Муромец (Марков, № 100; как вариант, «стар матёр цёловек» – Былины 4, № 112; на помощь приходят вся троица русских богатырей), разбивающий каменную скорлупу, либо же пособляет, когда не в силах справитья даже Илья, случившийся неподалеку Никола, «матера калика седатая» (Рыбников 1910, №. 113). Перун и Велес. Да и кузнец, сковавший герою клещи и прутья, не сам ли Сварог, под именем Кузьмы-Демьяна спасающий других, уже сказочных героев, от преследующей их Змеихи?

Б.А. Рыбаков, отметив значимую параллель умерщвления Маринки и уничтожения чучела Марены, не сказал о другом тождестве – жену Потыка сжигают, точно так же, как сжигают в полях соломенную Марену-Масленицу: «Да росклали огонь, большой пожог, // Повалили тут ведь Марфушку, лебедь белую /…/ Да сожгли-то ее как тело белоё, // Ише пепел как розьвеели по цисту полю» (Марков, № 100). Т.о. соответствий на самом деле еще больше.

Сюжеты о пропавшем супруге и подмененной жене (разбираемые в разделе о Яге) и былина о Маринке и Потыке, на взгляд автора, дают некоторый материал для реконструкции архаичного мифа о «семейном положении» самой Богини Смерти в несколько отличной от предложенной Б.А. Рыбаковым интерпретации. В первом сюжете Яга похищает мужчину и намеревается стать или становится на время его женой, во втором – временно заменяет настоящую супругу, т.е. речь идет об одном и том же результате. Однако какое-то время погодя супруг возвращается к прежней жене / жена находит возможность сместить узурпаторшу. В обоих случаях инициатива принадлежит женщине – муж либо зачарован/пленен, либо находится в неведении (отвели глаза). Во «второй песни» былины видим подобную картину – Потыка спасает женщина, будущая жена: «А была у ей в работницях девиця Цернявица. Она ростресла Потыка сына Ивановиця, вырвала гвозди из рук, из ног» (Марков, № 259), «Прекрасная Анна королевична: // Она в Михайлу Потыка влюбилася // И взяла-отняла его от стены прикована, // Стала его раночек кровавых заращивать, // Стала его добра молодца удабривать, // И ввела его во силушку богатырскую, // Во прежнюю храбрость великую» (Рыбников 1909, № 12). На основании ряда данных мы можем говорить о Яриле, как об умирающем и воскресающем Божестве плодородия – он явно связан с весной и всходами, а его чучело из года в год в положенное время «погребают». Можно допустить, что. В принципе можно допустить, что он супруг Богини Весны (Живы?), ибо именно в весеннее время есть для него «работа», в эту пору его «расцвет», и именно она выводит заточенного Бога из мира мертвых. Миф, таким образом, вполне реализовывал бы известную оппозицию жизни и смерти в виде конфронтации соотвествующих Богинь – Живы и Марены (см.: Иванов-Топоров 1965, С. 73-75). Когда Ярила умирает (похищается Смертью), то на время становится супругом Марены-Смерти и на земле наступает холодное время года. Вызволить его удается, лишь умертвив Марену или сумев сбежать тайно из Ее царства. Вероятно, все это находило отражение в календарных представлениях, при том, что год, как предполагают,«разделялся у славян /…/ на две половины, совершенно соответствующие по времени полугодиям Живы и Морены»(Шеппинг, С. 184), и тогда Ярила полгода проводит на земле, как супруг Живы, и полгода под землей (в мире мертвых), будучи супругом Марены. О супружестве Ярилы и Марены могут говорить песенные тексты: хорв. «Sve su djevojke zamužotišle, // Samo ostala Mara djevojka, // Mara ima zlatu jabuku. // Puno gospode za jabuku drže. // Komu jabukatemu djevojka, // Juri jabukaJuri djevojka» (Holzer, s. 121), «В ряде песен Juraj соседствует с Девой Марией, замещающей Мару: DajteJuti jajada vas ne bude zaja, // Dajte Juri pšenice od Marie Djevice»«В руських егорьевских песнях Юрий и Мария встречаются в непосредственном соседстве, причем с Юрием соотнесена вода, а с Марией цветы и венки – Юрья вода! // Марья млада // В саде была… // Воду брала, // … Цветы рвала, // … Венок вила» (Иванов-Топоров 1974, С. 198, 199). Золотое яблоко достаточно характерный атрибут для Смерти – по представлениям словенцев с яблоневой веткой на которой висят три яблока Она приходит к умирающим детям (Valjavec, s. 152), золотые яблоки растут в саду у Яги.

Сюжеты сказок о Яге-супруге и былины о Маринке и Потыке разнятся по форме, но не по сути – формула у них общая, и именно этот костяк позволяет задуматься о мифе, в них отраженном. Каком – о Марене-Персефоне или же о Яриле-Адонисе при участии Марены-Гекаты и Кощея-Аида – вопрос открытый. Безусловно, предложенная в общих чертах реконструкция вполне уязвима, но так всегда будут обстоять дела при поисках протомифов на основании отрывочных данных, тем паче, что это лишь основные черты мифа, который в локальных версиях даже одной традиции (ср. положение дел в античной культуре) может существенно различаться.

источник

 

Мы Вконтакте