Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

"...Весьма обширная этимология слова секира (сѣкира) и родственных ему слов в древнерусском/старославянском языке позволяет сделать вывод о том, что в этом предмете воплотились представления о жреческом атрибуте, воинском оружии, орудии жертвоприношения[66], истребления зла («сѣкуще я сѣчем великим зло»), наказания и казни, разделения и наделения долей, в том числе мерой жизненного срока (ср. «смертная сѣкира», «древо человѣк, сѣкира человѣку кончина»[67]).

Не стоит забывать, что и получение каменного огня определяется глаголом высекать, а молнии в речениях древности секутся[68]. Таким образом, в этом предметном символе – атрибуте громовержца – наглядно воплотились основные божественные функции.

Кроме того, семантика топора как орудия с функцией рассекать может быть связана как с космогонической символикой жертвоприношения, так и с продуцирующей магией и комплексом представлений о дефлорации, предшествующей оплодотворению. Языковые и мифологические реконструкции на материале различных традиций позволяют сделать вывод о том, что архаичные представления о сотворении мира связаны с идеей о раскалывании, расщеплении земли (плодоносящего женского лона)[69].

Согласно архаическим представлениям, мир в мифологическое время был «развернут» из тела жертвы[70]. В то же время творение космоса в космогонических мифах предстает как акт божественного совокупления и оплодотворения земли небом, как священный брак, являющийся источником земного (растительного, животного, человеческого) плодородия[71].

Акт рассечения режущим/рубящим орудием представлялся язычникам творческим актом и уподоблялся рассечению Хаоса божественным фаллосом, в результате чего возникло мироздание[72], а этимология слов, обозначающих холодное орудие, а также лексема разрубать/резать в индоевропейских языках соотносится со значениями жить, творить, рождать, знать, обновление[73].

Показательно, что в мифологической топографии Вселенной природные пещеры, расщелины являлись репликой эпохи первотворения, метафорой рождающего лона земли. Мотив отмыкания весны (= земли при наступлении весны) присутствует в календарном фольклоре, «это отмыкание состоит как бы во вскрывании ее лона, что делает ее детородной. В мифе это отмыкание Земли–Матери совершается молнией, молотом, кием, каменной палицей Неба–Отца или Громовержца (Перуна, Перкунаса и т.п.)»[74].

Представление о том, что божественный оплодотворяющий акт брачного союза неба и земли повторяется ежегодно во время первой грозы, сохранился в народных поверьях. Так, болгары считают, что только первый гром имеет плодотворную силу, другие же приносят мор и неурожай[75]. Поляки верят, что сразу после первой весенней грозы вода в источниках на миг становится кровавой[76], что, вероятно, связано с представлениями о дефлорации–оплодотворении земли.

В акциональном коде славянских обрядов обычай втыкать топор в землю – один из ритуальных актов апотропеического и продуцирующего характера, несомненно, восходит к символике оплодотворения земли небесным божеством (ср. в сказках: волшебный топор–саморуб одним ударом лезвия о землю творит чудеса, при этом сам топор является герою вслед за ударом огнива о кремень[77]). То, что топор вплоть до этнографической современности выступает в качестве одного из наиболее сакральных предметов, свидетельствуют различные факты.

Повсеместно топор выступает не только как основной оберег от нечистой силы, но и в качестве продуцирующего средства, магического предмета в обрядах повышения славутности, «прорубания» пути, изгнания болезни и т.д.

Зафиксировано выражение «sekeorou hazeti» (бросать секиру) в значении «клясться», а целование топора (секиры) и принесение при этом клятвы[78] говорит о равенстве статуса данного предмета главным святыням (икона, хлеб). Не случайна и формула «иного» мира в заговорах – «где петух не поет, топор не сечет»[79].

В контексте нашего исследования акцентируем, что топор является символическим антиподом растительного символа (дерево). Исследователями уже не раз было отмечено, что в ритуальных песнях игровой культуры и брачной обрядности славянских народов женские образы всегда связаны с деревом.

В свадебных фольклорных текстах часто фигурирует мотив срубания березы, символизирующий «смерть» девичьей красоты и воскрешение девушки в ином качестве. В ряде широко распространенных песен девичника содержатся мотивы ухода невесты в «зеленую дубраву», которую жених должен «посечь», в украинских вариантах текста жених рубит сад–виноград[80], что в славянском фольклоре традиционно служит в качестве метафорического обозначения коитуса[81].

Акционально эта идея присутствует в юношеских половозрастных обрядах инициационного характера, в календарной и свадебной обрядности. Более того, в ряде славянских традиций отмечен весьма архаичный мотив отрубания топором девичьей косы в свадебном обряде. Отголоском этого можно считать обычай символического обрезания, когда дружка трижды проводит ножом по косе невесты[82].

Образы топора–древа как мифонима мужского–женского начал воплотились в мифологеме строгания–стружек как метафоры соития–деторождения (ср. выражения типа детей настрогал, фразеологизм черт лыко дерет, обозначающий родовые муки[83], поверья, связанные с использованием стружек в родильной обрядности и т.д.).

Таким образом, бином топор–древо может выступать как символическое воплощение соединения мужского и женского начал, любовно–брачных отношений, представлений о воспроизводстве жизни. Учитывая, что топор в различных мифологических традициях является атрибутом верховного божества, а образ дерева содержит в себе комплекс представлений о мировом древе, эта устойчивая комбинация имеет весьма широкий спектр мифопоэтических реминисценций.

И хотя топор в различных контекстах и ситуациях может выступать как носитель разных символических значений, сакральная природа его не подлежит сомнению и восходит к древнейшим языческим представлениям о нем как божественном атрибуте громовержца. Таким образом, именно эта характеристика становится определяющей при выборе предмета–символа для формирования мужской идентичности (ср. представление о том, что сыновей рождает Бог, а также имеющуюся версию этимологии лексемы парень как страдательной формы от Перун: «парень», т.е. произведенный, рожденный, сын[84]).

Соответственно для ритуального формирования женской идентичности должен быть выбран образ Мокоши. Этимологические разыскания установили бесспорную связь имени Мокошь не только с mok – «влага», «влажный», «мокрый» (связь жизни с водой принадлежит к числу универсалий, ср.: вода как детородная влага, устойчивое выражение мать–земля сырая), но и с mokos – «прядение»[85]. Следовательно, материальным субститутом Мокоши в ритуале может служить веретено или иные предметы, связанные с процессом прядения.

Символика веретена как атрибута женского божества и материализованного воплощения идеи пола в целом может быть связана с особенностями технологического процесса прядения и с символикой нити. «Пласт запретов и их толкований, основывающихся на отождествлении нити с пуповиной, апеллирует, как кажется, к наиболее древним представлениям, актуальность которых, впрочем, постоянно подновлялась физиологией родов. С этим пластом представлений связан образ «нити жизни», известный многим культурам и возникший, думается, именно из мифопоэтического осмысления пуповины»[86].

Метафорически символика нити, идея творения плоти и мифологема непрекращающейся жизни воплотились в процессе прядения, поэтому веретено и кудель выступают в качестве неизменных спутников женских мифологических персонажей, наделяющих смертных судьбой и долей, в том числе в славянской мифологии.

По мнению исследователей, Мокошь относится к числу женских божеств с хозяйственной функцией, которую абстрактно можно сформулировать как увеличение материи посредством повторения циклов. В этом смысле сама структура пряжи и процесс прядения могут рассматриваться как образ умножения жизненной ткани и воспроизведения человека и рода в потомстве[87].

Отметим также, что в славянском ритуально–магическом комплексе льняная кудель (растительное волокно) и веретено (материальный субститут древа мирового, оси мироздания) могут выступать аналогом древа (растительного символа).

Совершенно очевидно, что из множества символических значений бинома топор–веретено релевантными в обрядах жизненного цикла становятся те, что имеют матримониальные коннотации, символизируют ведущие гендерные физиологические характеристики, мифологическую концепцию пола. То, что гендерная миссия в мифопоэтическом сознании связана в первую очередь с биологической функцией пола, сомневаться не приходится.

О важности брака и семьи для мифологической концепции человека в традиционной культуре говорят языковые данные[88]. Таким образом, реализация гендерной роли индивида мыслится главной составляющей жизненного цикла и основной миссией человека в общем сценарии воспроизводства жизни на земле.

Не случайно в свадебном фольклоре молодец просит мифических кузнецов выковать ему золотую «сокиру» для, казалось бы, несвойственной топору функции: чтобы «печь рубати, коровай добувати»[89], что достаточно прозрачно намекает на символику дефлорации–оплодотворения–рождения (ср. эротические мотивы: «печь регоче, бо коровая хоче» и т.д.). В этой связи любопытен белорусский заговор, который произносится как бы от имени младенца в утробе, где топор упоминается наряду с главными символами мироздания: «Быв я у матушки сорок нядзель; не видав я ни божжаго свету, ни красоваго порезу, ни топорного замаху, ни красного сонца, ни яснаго месяца»[90].

Медиативная функция женщины и ее роль в воспроизводстве жизни отразились в том, что в верованиях матка (женское начало) соотносится с золотым клубком[91], а наполняющееся пряжей веретено – с физиологическими изменениями женщины в момент беременности. Так, у болгар свадебный хлеб питу украшали при помощи полного веретена, чтобы «стала полной, беременной, невеста»[92]. Мотив женитьбы молодой девушки со стариком находит следующее соответствие в текстильном коде: «Веретенушко не вьется, куделенко не плетется»[93].

Связь прядения с семантикой деторождения отчетливо выражена в свадебном обряде. У поляков невеста по возвращении с венчания садилась на дежу, а в руки ей давали ребенка, прялку и веретено[94]. У болгар после свадьбы молодой дарят новую прялку, веретено и кудель, с помощью которых она должна выпрясть (в ряде мест – в течение дня) нить и сплести повойник (свивальник) будущему ребенку. Примечательно, что этот процесс начинает мужчина из родни жениха, при этом гадают о количестве детей в молодой семье.

Принимая во внимание факт называния ребенка до года – повойниче, обычай пришивать к повою пуповину, поверья, объясняющие плохую судьбу – «черной куделью мать запряла»[95], можно утверждать, что на мифологическом уровне прядение осмысляется как символическое действие, как регулирование средствами ритуала биологических процессов от зачатия до рождения (ср. толкование прядения Марии в сцене Благовещения как творения тела Христа).

Показательно, что при затянувшихся родах свекровь берет кудель, переданную ей матерью роженицы, и изготовляет повойник (символический двойник младенца), который должен быть сделан до того, как закончатся роды[96]. В целом прядение в рамках ритуала способствует «формированию» репродуктивной (медиативной) функции женщины.

Таким образом, веретено и процесс прядения в предметно–символическом мире славянской культуры являются метафорическим воплощением идеи матки[97], женского начала, а топор – фаллоса, мужского начала (о чем красноречиво говорит следующее поверье: целомудренный юноша не может мастерски владеть топором[98]). Именно эти значения, содержащие ярко выраженные матримониальные мотивы, и актуализируются посредством предметных метафор в обрядах ритуального формирования–закрепления половой идентичности. Не случайно причину затянувшегося безбрачия девушек и парней искали в неисполнении для них тех или иных обрядов первого года жизни[99].

В то же время бином топор–веретено в качестве воплощения оппозиции «мужской»/«женский» соотносит текст ритуала с метатекстом, т.е. с мифом, и отсылает нас к мотиву супружеской божественной пары Перун – Мокошь и сюжету небесной свадьбы. Являясь атрибутами главных персонажей основного мифа, эти предметы в славянском ритуально–магическом комплексе функционируют в виде антиномии, в совокупности воссоздавая мифоним, имеющий статус сакрального представительства. Не случайно в паре они могут выступать в качестве символа единства и целостности мироздания[100]. И хотя с приходом христианства этот глубинный слой семантики был практически утрачен, нельзя не отметить некоторых знаковых параллелей христианства с ключевыми языческими гендерными символами (ср. образы Иисуса–плотника или прядущей Марии в иконографии Благовещения).

Анализ репрезентаций пола в предметно–символическом коде культуры показывает, что наряду с наиболее устойчивой комбинацией топор–веретено в обрядах половой идентификации младенца изредка могут выступать иные предметы, восходящие к той же идее и концепту, что является примером предметной синонимии в ритуале. Вариативность «мужских» предметных метафор (коса, молот, пила) может быть связана с многозначностью лексем сечь, секира, которые в разных славянских языках означают не только рубить, но и косить, не только топор, но и большой кузнечный молот, меч, пилу[101].

Кроме того, в мифологических представлениях богу–громовержцу приписываются как золотая секира, так и огненные стрелы, палица, копье, пламенный меч, каменный или медный крестообразный молот. В качестве женского символа, кроме предметов комплекса прядения–ткачества, в редких случаях выступает серп[102].

Отметим, что серп связан не только с исключительно женским занятием – жатвой, повсеместно осмысляющейся как роды Земли–матери, но и с лунарной символикой (ср. серп луны). Связь луны с деторождением породила ассоциативность в мифопоэтической традиции пары «матка – луна» (ср. устойчивая формула матки в заговорах – светлый месяц, обозначение болезни золотника – матка опускается к луне и т.д.)[103].

Итак, и серп и веретено восходят к одному и тому же концепту идеи пола, соответственно, могут рассматриваться как семантические синонимы. Более того, одно и то же содержание может иметь в ритуале разные способы выражения: так, пуповину мальчику могли обрезать на дубовой плахе[104] (дуб – символ Перуна в растительном коде[105]).

Таким образом, присутствие предметов – божественных атрибутов в славянских обрядах первого года жизни создает мифологическую ситуацию и обеспечивает представительство сакрального на важнейших этапах младенчества, а манипулирование ими предстает как акт «доделывания» новорожденного по воле, образу и подобию божьему.

С помощью предметного кода программируется судьба ребенка как носителя определенной – с ориентацией на сакральный прототип – гендерной роли в общем онтологическом сценарии воспроизводства жизни. Приобретая посредством целой серии ритуальных актов освященный мифологической перспективой гендерный статус, ребенок оказывается под патронажем и покровительством божественных сил высшего порядка.

В то же время важно отметить, что топор и веретено становятся гендерными предметными символами не только метонимически, но и метафорически. В выборе данных предметов в качестве символов «мужского»/«женского» отразился как процесс семиотизации человеческого тела, так и соматический аспект мифа о первотворении. "

Жульникова С.Н. " Гендер в предметном коде культуры: символ и архетип (на материале славянских обрядов первого года жизни)"

Официальные ресурсы СОЮЗА СЛАВЯН РОДНОВЕРОВ "СВЕТ СВАРОГА":
Веретено и топор. Значение, использование, противопоставление.

Мы Вконтакте

Друзья сайта

Антивирус 360 Total Security Premium

Фаза Луны