Рейтинг:  5 / 5

Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активна
 

ysrrAGi2sus

Заговоры — которые у нас обыкновенно совершаются с молитвой, потому что народ наш страшится чернокнижия, — хотя изредка есть люди, коим невежество народа приписывает связи с нечистым — заговоры составляют для меня самый загадочный предмет между всеми поверьями и суевериями; я признаюсь, что неохотно приступаю теперь к речи об нем, чувствуя наперед недостаточность, неполноту сведений моих и убеждений. Всякому, кто займется подобным исследованием на деле, легко убедиться, что тут кроется не один только обман, а еще что-нибудь другое. Если самый способ действия признать обманом, потому что убеждение наше отказывается верить тому, в чем мы не видим ни малейшего следа, смысла — то все еще остается решить, какие же именно невидимые нами средства производят видимые нами действия? Будем стараться, при всяком удобном случае, разыскивать и разъяснять их; по мере этих разъяснений, мнимые чудеса будут переходить из области заговоров в область естественных наук, и мы просветимся. Уже этой одной причины, кажется, достаточно для того, чтобы не пренебрегать, как обыкновенно делают, сим предметом; жаль, что ученые испытатели природы, копаясь по целым годам над каплею гнилого настоя и отыскивая в ней микроскопических наливняков, не посвятят средств и сил своих сему более общему и важному предмету, о коем они, не зная его вовсе, по одному только предубеждению относятся презрительно.
Заговоры, в том виде, как они иногда с большим трудом достаются в наши руки, состоят в нескольких таинственных по смыслу словах, коих образцы можно видеть в издании г. Сахарова. Ниже приложено несколько из мною собранных, для примера. В них то общее, что после обычного вступления, в коем крестятся, благословляются, поминают море-океан, бел-горюч-камень алатырь и пр., следует первая половина заговора, состоящая из какого-то странного иносказания или примера, взятого, по-видимому, весьма некстати, из дальних и неведомых стран; а затем уже заговорщик обращается собственно к своему предмету или частному случаю, применяя первое, сколько можно, ко второму и оканчивая заклинание свое выражением: слово мое крепко, быть по-моему, или аминь. Мы видим в заговорах, вообще, невежественное смешение духовных и мирских — святых и суеверных понятий. Невежеству народа, простоте его, а не злонамеренности, должно приписать такое суесвятство и кощунство. Таковы заговоры любовные, заговоры от укушения змеи или собаки, от поруба или кровотечения, от ружья или пули, от огня или пожара и проч. — Есть еще особый род заговоров, соединяющих в себе молитву и заклятие; сюда, напр., принадлежит заговор идучи на суд, где заговорщик испрашивает себе всех благ, а на противников своих и неправедных судей накликает все возможные бедствия. Я очень жалею, что этот замечательный образчик смеси черного и белого, тьмы и света, не может быть здесь помещен, и что вообще нельзя отыскать о сем предмете все то, что было бы необходимо, для некоторого разъяснения его.
Собственно в болтовне заговора, конечно, не может быть никакого смысла и значения, как, по-видимому, и сам народ утверждает пословицами и поговорками своими: язык без костей — мелет; собака лает, ветер носит; криком изба не рубится; хоть чертом зови, да хлебом корми и проч. Это подтверждается еще и тем, что на один и тот же случай есть множество различных, но, по мнению народа, равносильных заговоров. Но народ при всем том верит, что кто умеет произнести заговор как следует, не только языком, но и душой, соблюдая притом все установленные для сего, по таинственному преданию, приемы и условия, тот успеет в своем деле. Стало быть, народ верит в таинственную силу воли, в действие духа на дух, на незримые по себе и неведомые силы природы, которые, однако же, обнаруживаются затем в явлениях вещественных, доступных нашим чувствам. Нельзя не сознаться, что это с одной стороны свыше понятий наших, может быть даже противно тому, что мы привыкли называть здравым смыслом, — но что это в сущности есть то же самое явление, которое, несколько в ином виде, ученые наши прозвали животным магнетизмом. Все это отнюдь не служит ни доказательством, ни объяснением, а так сказать одним только намеком и предостережением.

Есть, наконец, сверх всего этого множество особых примет, по коим заключают об успехе предпринимаемого заговора. Список о чернокнижии считает 33 дня в году, в кои кудесники совершают свои чары: января 1, 2, 4, 6, 11, 12, 19 и 20; февраля 11, 17, 28; марта 1, 4, 14 и 24; апреля 3, 17 и 18; мая 7 и 8; июня 17; июля 17 и 21; августа 20 и 21; сентября 10 и 18; октября 6; ноября 6 и 8; декабря 6, 11 и 18; понедельник и пятница, как известно, считаются тяжелыми или черными днями, в кои ничего не должно предпринимать, а по мнению некоторых, не должно и работать. Равноденственные дни также принадлежат кудесникам, и известная воробьиная ночь на Украине посвящена ведьмам. Первая и последняя четверть луны вообще почитаются временем, удобным для предприятий всякого рода, хозяйственных и других распоряжений — а полнолуние и новолуние временем менее к тому пригодным.
Есть много людей, правдивых и притом нелегкомысленных, кои утверждают самым положительным образом, что испытали тем или иным способом действительность того или другого заговора; а потому, откинув на сей раз всякое предубеждение, постараемся разыскать, сколько и в какой степени может быть тут правды? Утверждают, что заговор действует только на верующих: если пуститься на месмерические или магнетические объяснения, то может быть это покажется менее диким и невероятным, чем оно с первого взгляда представляется; но мы вовсе не намерены писать рассуждение о магнетизме и потому удовольствуемся одним только намеком и указанием на него.
Кто в деревнях не знает заговора от червей? У какого помещика нет на это известного старика, который спасает летом и крестьянскую и господскую скотину от этого бича? Заговорщик идет в поле, отыскивает траву или куст мордвинник, или будак (carbuus cnicus, С. Benedictus), заходит к нему так, чтобы тень на него не пала, говорит: «ты трава, Богом создана, имя тебе мордвинник; выведи червей из пегой (серой, бурой, черной) яловки или коровы такого-то. Коли выведешь, отпущу, а не выведешь, с корнем изжену.» В некоторых местах говорят просто: «тогда тебе подняться, когда у гнедой кобылы такого-то черви из бока (уха, зада и проч.) вывалятся.» Вместе с тем, привязывают верхушку будака ниткой к колышку и втыкают его в землю, так, чтобы нагнуть стебель, но не переломить его; другие же просто нагибают стебель мордвинника, подтыкая его под стебли соседних трав, так чтобы он не мог сам собою высвободиться. Дело это вообще известно под выражением: заламывать траву. На другой или третий день знахарь идет справляться, вывалились ли черви у скотины? а на утвердительный ответ непременно отыскивает опять свой мордвинник и отпускает его, в некоторых местах еще с особой поговоркой: «ты мне отслужила, я тебе отслужу.» Если этого не сделать, то трава в другой раз не послушается; а если по какому-либо случаю средство не поможет, то и не должно отпускать мордвина, в наказание за ослушание. Если червей мазали дегтем, скипидаром и проч., то их, по уверению знахарей, уже заговаривать нельзя. Довольно замечательно, что убогий мужик, как мне случилось видеть, занимавшийся этим ремеслом, взявшись с успехом вывести червей из двух скотин, отказался от третьей потому, что рану уже мазали деггем, и ни за что не соглашался даже на попытку, хотя ему обещали значительное для него вознаграждение.
Об этом средстве я не смею сказать ничего положительного; нужно повторить сто раз опыт, с наблюдением всех возможных предосторожностей, прежде чем можно себе позволить сказать гласное слово в пользу такого дела, от которого здравый смысл наш отказывается; скажу только, что я не мог доселе открыть ни разу в подобных случаях, чтоб знахарь употреблял какое-либо зелье или снадобье; а скотина нередко ночевала у нас под замком. Объяснение, будто знахари берутся за дело тогда только, когда так называемые черви — правильнее гусеницы — созрели, в поре, и потому сами выползают, вываливаются и ищут нужного им убежища, для принятия образа личинки, — объяснение это никак не может меня удовлетворить; знахари не разбирают поры, не спрашивают, давно ли черви завелись — чего, впрочем, и сам хозяин обыкновенно в точности не знает; осматривают скотину издали, одним только взглядом, или даже, спросив какой она масти, делают дело за глаза. Какая возможность тут рассчитать день в день, когда черви должны сами собой вываливаться? Кроме того, всякий хозяин знает по опыту, что если раз черви завелись в скотине, то им уже нет превода почти во все лето, потому что насекомые, от яиц которых они разводятся, вероятно их беспрестанно подновляют.
"...Камень, или же предметы, выполненные из камня, практически всегда ассоциируется с силами смерти, потусторонним миром. Так же камень часто связан с целительством, рождением детей, плодородием. Вырисовывается интересная цепочка - магия, рождение, смерть. По данным признакам сложно не понять то Божество, которое стоит за этим предметом. Бог смерти, мудрости и магии – Велес у славян и Один у скандинавов. Помимо прочего, в балтской традиции, родственной славянской, связь с Вяльнасом (рус. Велес) прослеживается и по фольклорно - этнографическому материалу. «Древние мифологические представления и характер обрядов указывают на связь культовых камней с божеством подземного мира мертвых Велесом или балтийским Веленом (Вяльнасом). Вяльнас прячется от стрел Перкунаса под камнем. Вход во дворец Вяльнаса завален огромным камнем»[14].

Также камень (в нашем случае каменный топор) является запирающим элементом для Бога потустороннего мира, или для навий, которых камень, как известно, запирает лучше, чем железо. Каменный топор в данном случае выглядит дополнительным запирающим элементом, который уже точно и гарантированно не даст темным сущностям навредить при строительстве усадьбы. В наиболее похожем комплексе строительного жертвоприношения – при строительстве башни в Плёсе, также обнаружен каменный топор. Таким образом, его случайное попадание в яму видится нам сомнительным. Очевидно, что он является элементом комплекса строительного жертвенного обряда.

В мифологических представлениях индоевропейцев камень является отражением мира (ср. Алатырь - камень русских сказок), его сакральная функция несомненна. Очевидно, что представления о каменном оружии, как наиболее сакральном, сложились в момент перехода от каменного оружия (проверенного тысячелетиями и явно нашедшего в этой связи отражение в народном сознании) к новому – бронзовому и железному.

Семантику нахождения каменного топора мы рассмотрели выше. Теперь рассмотрим другие элементы строительной жертвы.

Шиферное пряслице с крестом. Пряслице само по себе - достаточно часто встречающийся элемент в комплексе строительных жертв. Изображение креста, возможно, принадлежит к т.н. «мобильному искусству»[15]. Крест, в данном случае, солярный символ, а не принадлежность к христианству. Вполне вероятно, что при закладке дома один из людей при исполнении обряда нацарапал на пряслице символ солнца как подношение частицы небесного светила хтоническим силам.

Солярные крестовидные знаки на пряслицах отмечались и в других городах Северо-востока Руси. Интересны находки, обнаруженные Н.Н. Ворониным[16] в нижних археологических слоях Ярославля. На одном из них изображено солнце в виде шаманского бубна, на других же пряслицах изображены солярные знаки в виде равносторонних крестиков, практически ничем не отличимых от владимирской находки. Такие же находки с подобными изображениями зафиксированы в Плёсе[17] и в Белоозере[18]. Более того, распространенность такого вида пряслиц по всей территории восточной Европы прослежена в работе И.И. Гущиной, которая эти образцы по их магической роли объединяет с пряслицам, несущими солярные символы[19].

Фрагменты стеклянных браслетов, по всей видимости, тоже были положены в яму в виде жертвенного подношения. Возможно, что сами браслеты были целыми, но ритуально ломались («обряд порочения вещей»). Опять-таки, браслеты здесь выступают как символ верхнего мира. В частности, подобный пример можно обнаружить на материалах Алабужского городка (Пеньковское городище), фино-угорского городища на месте древнерусского Плёса. Жители, совершая строительную жертву, в основание крепостного вала положили на угли ювелирные изделия из богатого женского костюма. Особенностью было то, что среди 400 находок не было ни одной детали, связанной с нижней частью костюма. А костюм, как мы помним, отражал космогонические представления раннесредневекового человека. Зато во множестве наличествовали солярные символы. Здесь, очевидно, нужно учитывать логику раннесредневекового человека: общаясь с божеством одного мира, человек приносил ему в жертву символы мира другого, выражая тем самым своё особое почтение. Они носились женщинами, что, возможно, дает еще один пласт ритуала – гендерный, ведь в данном случае Божество подземного мира явно мужчина.

Фрагменты керамики на момент написания статьи еще не были обработаны в полной мере, чтобы констатировать, что это – случайные фрагменты или ритуальным образом разбитый горшок (горшки), фрагменты которого были разбросаны в виде запирающих элементов.

Замки и ключи, несут четко выраженную окраску запирающего элемента. Возможно, во время проведения ритуала с их помощью были «открыты» врата в подземный мир, а потом обрядом «порочения» - загибания ключа и поломок замка, закрыты. Подобное же использование связки ключей можно проследить на святилище Велеса из Плёса. «Положив Богу ритуальную еду и питье, участники праздника позаботились о ритуальном же запирании» жертвенного места. На сгоревшие кости была брошена связка из 13 ключей, в юго-западный угол ямы – тесло и точильный брусок»[20].
Кресало, по всей видимости, являлось символом огня. Огнива в представлении средневекового человека обладали определенными магическими свойствами. Не зря некоторое количество миниатюрных кресал, т.н. «кресаловидных подвесок», обнаружено в курганах. И почти не обнаружено на поселениях. В частности, в Гнёздово[21] и во Владимирских курганах[22]. Более того, семантическая связь кресал и кресаловидных подвесок с погребальной обрядностью, а значит, и с сакральными ритуалами, посвященными Богу Нижнего Мира, становится несомненной. В гнёздовских курганах Серг. -37[23] вместе с кресаловидной подвеской было найдено само кресало и кремень. Таким образом, очевидно, при строительном жертвоприношении во Владимире, кресало как символ очистительного (небесного?) огня был включен в ритуальную жертву.
Наконец, еще большим аргументом в рассмотрении всех этих находок как комплекса строительной жертвы служит обнаружение в ямах черепа лошади и черепа коровы\быка, расположенных на камнях.
Животные были принесены в жертву при закладке усадьбы. Данный обычай прослеживается по многим городам Древней Руси (Чернигов, Киев, Владимир, Плёс, Суздаль) и является отражением древнего обряда жертвоприношения (часто человеческого), распространенного у многих индоевропейских народов. К временам Древней Руси, и под воздействием христианства, это обряд уже деградировал, и принесение в жертву людей при строительстве важных построек был заменен на обряд жертвоприношения животных. Впрочем, как мы могли видеть на материалах Суздаля, далеко не всегда
Первые врачи Петербурга, не говоря о множестве других свидетелей, не сомневаются в том, что одна известная дама, бывшая здесь несколько лет тому, одним взглядом своим повергала детей в сильно-судорожное состояние и творила над ними другие подобные чудеса. Если это так, то, отложив всякое предубеждение, всякий ложный стыд, я думаю, можно бы спросить: вправе ли мы отвергать положительно подобное влияние незримых сил природы человека на животное царство вообще? Осмеять суверие несравненно легче, нежели объяснить или хотя несколько обследовать его; также легко присоединиться безотчетно к общепринятому мнению просвещенных, несуеверных людей, и объяснить все то, о чем мы говорили, вздором. Но будет ли это услуга истине? Повторяю, не могу и не смею отвергать его с такою самоуверенностью и положительностью, как обыкновенно водится между разумниками. Не верю, но не решусь сказать: это ложь.
В средние века творили в Европе чары над поличием того, кому желали зла, или над куклой, одетой по наружности так, как тот обыкновенно одевался. Замечательно, что у нас на Руси сохранилось местами что-то подобное, изредка проявляющееся, кажется, исключительно между раскольниками. Люди эти не раз уже — и даже в новейшее время — распускали в народе слухи, что по деревням ездит какой-то фармасон, в белой круглой шляпе, — а белая шляпа, как известно, в народе искон служит приметою фармасонства: — этот-де человек обращает народ в свою веру, наделяя всех деньгами; он списывает со всякого, принявшего веру его, поличие и увозит картину с собою, пропадая без вести. Если же впоследствии новый последователь фармасонщины откинется и изменит, то белая шляпа стреляет в поличие отступника и этот немедленно умирает.
Возвратимся к своему предмету, к порче любовной и любже. Это поверье, кроме случаев, объясненных выше, принадлежит не столько к числу вымыслов праздного, сказочного воображения, сколько к попыткам объяснить непонятное, непостижимое и искать спасения в отчаянии. Внезапный переворот, который сильная, необъяснимая для холодного рассудка, страсть производит в молодом парне или девке, — заставляет сторонних людей искать особенной причины такому явлению, и тут обыкновенно прибегают к объяснению посредством чар и порчи. То, что мы называем любовью, простолюдин называет порчей, сухотой, которая должна быть напущена. А где необузданные, грубые страсти не могут найти удовлетворения, там они также хотят, во что бы ни стало, достигнуть цели своей; люди бывалые знают, что отговаривать и убеждать тут нечего; рассудок утрачен; легче действовать посредством суеверия — да притом тем же путем корысть этих бывалых людей находит удовлетворение. Но я попрошу также и в этом случае не упускать из виду — на всякий случай — действие и влияние животного магнетизма, который, если хотите, также есть не что иное, как особенное название общего нашего невежества. — Настойчивость и сильная, непоколебимая воля и в этом деле, как во многих других, несмотря на все нравственные препоны, достигали нередко цели своей, — а спросите чем? Глазами, иногда может быть и речами, а главное, именно силою своей воли и ее нравственным влиянием. Если же при этом были произносимы таинственные заклинания, то они, с одной стороны, не будучи в состоянии вредить делу, с другой чрезвычайно портили его, дав преданному им суеверу еще большую силу и ничем не поколебимую уверенность, (бесспорно, впрочем, что самая большая часть относящихся сюда рассказов основаны на жалком суеверии отчаянного и растерзанного страстями сердца.
В.И. Даль. О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа. Заговоры.

m2Di2yyQyUs

Мы Вконтакте